о медицине | Academy of Health Andrea Chirkov

о медицине

Обман врачей,  ложь , не состоятельность медицины описан классиком
Лев Толстой фрагмент “Война и Мир”, уже тогда понимали всю бесполезность “лечения” и её социальную роль.
https://www.youtube.com/watch?v=AiuhwSUjppchttps://youtu.be/4ZLAiQlTnS8

Болезнь Наташи была так серьезна, что, к счастию ее и к счастию родных,
мысль о всем том, что было причиной ее болезни, ее поступок и разрыв с
женихом перешли на второй план. Она была так больна, что нельзя было думать
о том, насколько она была виновата во всем случившемся, тогда как она не
ела, не спала, заметно худела, кашляла и была, как давали чувствовать
доктора, в опасности. Надо было думать только о том, чтобы помочь ей.
Доктора ездили к Наташе и отдельно и консилиумами, говорили много
по-французски, по-немецки и по-латыни, осуждали один другого, прописывали
самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из
них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та
болезнь, которой страдала Наташа, как не может быть известна ни одна
болезнь, которой одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои
особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную
медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д.,
записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных
соединений в страданиях этих органов. Эта простая мысль не могла приходить
докторам (так же, как не может прийти колдуну мысль, что он не может
колдовать) потому, что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому,
что за то они получали деньги, и потому, что на это дело они потратили
лучшие годы своей жизни. Но главное — мысль эта не могла прийти докторам
потому, что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно
полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что
заставляли проглатывать больную большей частью вредные вещества (вред этот
был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом
количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина — почему
всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты и аллопаты)
потому, что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей,
любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности
надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые
испытывает человек во время страдания. Они удовлетворяли той вечной,
человеческой — заметной в ребенке в самой первобытной форме — потребности
потереть то место, которое ушиблено. Ребенок убьется и тотчас же бежит в
руки матери, няньки для того, чтобы ему поцеловали и потерли больное место,
и ему делается легче, когда больное место потрут или поцелуют. Ребенок не
верит, чтобы у сильнейших и мудрейших его не было средств помочь его боли. И
надежда на облегчение и выражение сочувствия в то время, как мать трет его
шишку, утешают его. Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и
терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую
аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой
коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и
не меньше, будет в отварной воде принимать больная.
Что же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели на слабую,
тающую Наташу, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по
часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни,
предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для
окружающих? Чем строже и сложнее были эти правила, тем утешительнее было для
окружающих дело. Как бы переносил граф болезнь своей любимой дочери, ежели
бы он не знал, что ему стоила тысячи рублей болезнь Наташи и что он не
пожалеет еще тысяч, чтобы сделать ей пользу: ежели бы он не знал, что, ежели
она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и повезет ее за границу и там
сделает консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности
о том, как Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров еще лучше
определил болезнь? Что бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда
ссориться с больной Наташей за то, что она не вполне соблюдает предписаний
доктора?
— Эдак никогда не выздоровеешь, — говорила она, за досадой забывая
свое горе, — ежели ты не будешь слушаться доктора и не вовремя принимать
лекарство! Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония,
— говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной
слова, она уже находила большое утешение. Что бы делала Соня, ежели бы у ней
не было радостного сознания того, что она не раздевалась три ночи первое
время для того, чтобы быть наготове исполнять в точности все предписания
доктора, и что она теперь не спит ночи, для того чтобы не пропустить часы, в
которые надо давать маловредные пилюли из золотой коробочки? Даже самой
Наташе, которая хотя и говорила, что никакие лекарства не вылечат ее и что
все это глупости, — и ей было радостно видеть, что для нее делали так много
пожертвований, что ей надо было в известные часы принимать лекарства, и даже
ей радостно было то, что она, пренебрегая исполнением предписанного, могла
показывать, что она не верит в лечение и не дорожит своей жизнью.
Доктор ездил каждый день, щупал пульс, смотрел язык и, не обращая
внимания на ее убитое лицо, шутил с ней. Но зато, когда он выходил в другую
комнату, графиня поспешно выходила за ним, и он, принимая серьезный вид и
покачивая задумчиво головой, говорил, что, хотя и есть опасность, он
надеется на действие этого последнего лекарства, и что надо ждать и
посмотреть; что болезнь больше нравственная, но…
Графиня, стараясь скрыть этот поступок от себя и от доктора, всовывала
ему в руку золотой и всякий раз с успокоенным сердцем возвращалась к
больной.
Признаки болезни Наташи состояли в том, что она мало ела, мало спала,
кашляла и никогда не оживлялась. Доктора говорили, что больную нельзя
оставлять без медицинской помощи, и поэтому в душном воздухе держали ее в
городе. И лето 1812 года Ростовы не уезжали в деревню.
Несмотря на большое количество проглоченных пилюль, капель и порошков
из баночек и коробочек, из которых madame Schoss, охотница до этих вещиц,
собрала большую коллекцию, несмотря на отсутствие привычной деревенской
жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем
впечатлений прожитой жизни, оно перестало такой мучительной болью лежать ей
на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически
оправляться.